You are here
Home > умные статьи > Вечная современность: Кирилл Кобрин о Бодлере, Марксе и революции

Вечная современность: Кирилл Кобрин о Бодлере, Марксе и революции


Понимание классовой борьбы Карлом Марксом пересекается с понятием modernite (модерность, современность), которое одним из первых осмыслил Шарль Бодлер. Грядущая революция не ориентирована на постепенное улучшение (прогресс), но парадоксальным образом должна порвать с современностью, воплощением которой сама и является. T&P публикует отрывок из новой книги историка и эссеиста Кирилла Кобрина «Modernite в избранных сюжетах», вышедшей в издательстве НИУ ВШЭ.

В 1864 году в Лондоне, в концертном зале Сент-Мартинс Холл в Ковент-Гардене, был создан Первыи? Интернационал (Международное товарищество трудящихся); в учредительном собрании участвовал Карл Маркс, которого избрали в руководство новои? организации. Ему же поручили написать Учредительныи? манифест и Временныи? устав товарищества. Сто лет спустя, в 1964-м, Исаи?я Берлин в эссе «Марксизм и Интернационал в XIX веке» дал компактное, удивительно ясное изложение теории Маркса и ее дальнеи?ших приключении?; автор приурочил свои? текст к столетнему юбилею Первого Международного товарищества трудящихся. За двенадцать лет до учредительного собрания Первого Интернационала в Сент-Мартинс Холл Карл Маркс публикует в немецко-язычном журнале Die Revolution, которыи? издавался в США эмигрантом И?озефом Веи?демеи?ером, большои? политическии? памфлет «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», где по горячим следам анализирует развитие событии? во Франции от февральскои? революции 1848 года до установления Второи? Империи. Маркс сочинял свою работу в то время, когда перспективы нового (названного им «бонапартистским») режима были весьма туманны; выводы автора оказались точными, и это позволило переиздать работу при жизни Маркса в 1869-м, за год до краха режима Наполеона III.

В предисловии к первому переизданию Маркс пишет, что практически не менял текст семнадцатилетнеи? давности; тем самым он намекает: содержащии?ся там новыи? подход к политическому анализу гораздо важнее политическои? текучки — оттого, к примеру, можно не разъяснять немецкому читателю 1869 года французских персоналии? 1849-го. Иными словами, перед нами теоретическое сочинение, один из краеугольных камнеи? здания теории классовои? борьбы и пролетарскои? революции; более того, «Восемнадцатое брюмера» — кажется, первое сочинение Маркса, где он методично и сознательно применил только что созданную им концепцию к важнеи?шему политическому событию того времени, сильно повлиявшему на всю Европу. И хотя в предисловии к первому переизданию Маркс утверждает, что взялся за этот труд из желания помочь соратнику, затеявшему радикальныи? политическии? еженедельник, однако, как часто бывает, искушение использовать новеи?шую всеобъясняющую революционную концепцию для объяснения свежаи?шеи? революции европеи?ского масштаба (не говоря уж о том, что к началу 1852 года во многих других европеи?ских странах бушевавшие там революции только-только затихли или были подавлены) пересилило случаи?ныи?, чуть ли не «заказнои?» характер работы. Шедевры необязательно рождаются из намерения создать таковые, неспешно трудясь в тиши кабинетов, после кропотливои? предварительнои? работы и уединенных прогулок по сельскои? местности. Часто — если мысль автора уже «готова» к работе, а на горизонте не маячит ни кабинета, ни свободного времени, ни даже тропинки посреди мирных пажитеи? — все происходит по-иному, и из злобы дня на свет божии? является нетленная ценность (или кажущаяся таковои?). Видимо, то же самое произошло и с «Восемнадцатым брюмера Луи Бонапарта», которое, конечно же, есть своего рода шедевр политическои? мысли и идеологического расчета.

Более того, в третьем, посмертном немецком издании памфлета, в 1889-м (напомню, в том году был создан Второи? Интернационал) «Восемнадцатое брюмера» уже названо Энгельсом «гениальным», после чего в его предисловии следует такои? пассаж:

«Именно Маркс впервые открыл великии? закон движения истории, закон, по которому всякая историческая борьба — совершается ли она в политическои?, религиознои?, философскои? или в какои?-либо инои? идеологическои? области — в деи?ствительности является только более или менее ясным выражением борьбы общественных классов, а существование этих классов и вместе с тем и их столкновения между собои? в свою очередь обусловливаются степенью развития их экономического положения, характером и способом производства и определяемого им обмена. Этот закон, имеющии? для истории такое же значение, как закон превращения энергии для естествознания, послужил Марксу и в данном случае ключом к пониманию истории французскои? Второи? республики. На этои? истории он в даннои? работе проверил правильность открытого им закона, и даже спустя тридцать три года все еще следует признать, что это испытание дало блестящие результаты».

© Eugene Atget

Итак, если первое немецкое переиздание было затеяно, чтобы напомнить читателю — а это был уже читатель совсем инои?, нежели в 1852-м, перед нами аудитория Первого Интернационала — основные положения теории классовои? борьбы, то второе уже торжествующе предъявляло социал-демократическои? аудитории Второго Интернационала не только теоретическую, но и практическую политическую правоту Маркса. Вторая Империя бесславно рухнула, обнажив свое гнилое нутро, о котором так много сказано в «Восемнадцатом брюмера», парижская буржуазия совершила еще одну революцию, вновь, точно по Марксу, обнажившую слабость ее самои?, после чего последовала Парижская Коммуна — то есть предсказанная Марксом революция социальная, пролетарская (тут совсем неважно, что первоначально теоретик отнесся к практикам-коммунарам довольно прохладно и недоверчиво).

Как видим, теснеи?шим образом оказываются связаны две революции (1848–1849 и 1870–1871), два Интернационала (Первыи? и Второи?) и два сочинения примерно однои? величины: «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Карла Маркса и «Марксизм и Интернационал в XIX веке» Исаи?и Берлина. На пересечении этих событии? и текстов я попытаюсь построить свои? собственныи? текст. Главным объектом анализа станет «Восемнадцатое брюмера»; эссе Берлина (само по себе замечательное!) присутствует здесь почти незримо и упоминается лишь в нескольких местах. Наконец, я привлек и инои? материал, которого нет ни у Маркса, ни у Берлина, — сюжеты, связанные с обществен- нои?, культурнои? и идеологическои? историеи? Второи? Империи. Главныи? из них — понятие современность, modernite появившееся (усилиями Шарля Бодлера) именно в эти годы и именно в Париже.

Как известно, Вальтер Беньямин первым свел вместе Маркса и Бодлера в анализе этого сюжета; с тех пор в трудах по культурнои? истории и истории идеи? такое сочетание стало чуть ли не классическим; однако, несмотря на внимание к теме, сегодня вряд ли можно говорить о ее исчерпанности. В частности, принципиально важным представляется вопрос о нашеи? собственнои? позиции в отношении этого ключевого периода истории Запада, когда Париж был, по выражению Беньямина, «столицеи? девятнадцатого века». Где находится сегодняшнее западное сознание — вне или внутри того периода, определение (и даже само содержание) которого было отчеканено между 18 брюмера Луи Бонапарта и судом над «Госпожои? Бовари»? Сеи?час наиболее распространенныи? ответ на этот вопрос — отрицательныи?, мол, современность в прошлом, мы давно уже в пост-пост-стадии ее; что же, посмотрим, можно ли поставить такои? ответ под сомнение.[…]

Классовая борьба VS. душные клубы парфюма

Наиболее интересная сегодня тема «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта» связана с соотношением истории, «повторяющеи?ся дважды» (знаменитыи? зачин памфлета), и революционнои? интерпретации истории, которая исходит из невиданного доселе принципа классовои? борьбы. Ранние революции (от первои? половины XVI века — если считать Реформацию «революциеи?», как это делали Маркс и Энгельс, — до второи? половины XVIII века) одеваются в одежды прошлого, чтобы доказать свою значимость, правильность, чтобы легитимизировать себя. Новое приходит в одежде старого, все его паттерны, образы, риторические фигуры заданы старым временем. Полюсов тут два — Античность и Ветхии? Завет. Первая модель — для светских революции?, вторая — для Реформации и последующих протестантских движении?; так сказать, Афины и Иерусалим, дуальная схема, которои?, как мы помним, Лев Шестов исчерпывает европеи?скую традицию. В то же самое время консерватизм, любое охранительство, «контрреволюция» предпочитают в качестве материала для своих идеи?ных построении? совсем другие исторические эпохи, а также внеевропеи?ские культуры — Новыи? Завет вместо Ветхого, Средние века вместо Античности, восточные деспотии и Китаи? вместо собственных Афин и Рима. Но вот уже после 1815-го происходит серьезное изменение: радикальные движения и перевороты намеренно подражают Великои? французскои? революции (а некоторые и Вои?не за независимость североамериканских колонии?). Возникает уже совсем другои?, сознательно «модерновыи?» тип историческои? легитимации, противостоящеи? охранительнои?. После 1815 года прогрессисты и радикалы, как и раньше, оглядываются назад, однако они намеренно близоруки и дальше Робеспьера (или, чуть позже для Европы и в качестве иного варианта, Бенджамина Франклина, Томаса Джефферсона и Джорджа Вашингтона) не видят ничего подходящего.

Современность становится источником и результатом самои? себя; одновременно она частенько презирает эту свою особенность, мечтая полностью освободиться от любого прошлого.

Для Маркса такая «близорукость» есть воплощение неподлинности; выход из ситуации неподлинности, прорыв к истине он видит не в возврате к ретроспективнои? «дальнозоркости», а в наведении фокуса исключительно на современность. В качестве инструмента анализа, единственно верного интерпретационного механизма он предлагает концепцию классовои? борьбы, не укорененную в прошлом (прошлое может — и должно — быть объектом приложения этои? концепции, но самои? ее в прошлом не было). Новое прочитывается с помощью нового — в этом смысле Карл Маркс, вместе с Шарлем Бодлером, быть может, главныи? создатель концепции современности, произведеннои? из материала современности же. Современность становится источником и результатом самои? себя; одновременно, как мы видим у Маркса, она частенько презирает эту свою особенность, мечтая полностью освободиться от любого прошлого.

Роберто Калассо отмечает:

«Слово vulgarite введено в оборот госпожои? де Сталь в 1800 году. Modernite мы встречаем у Теофиля Готье в 1852-м. Но в «Замогильных записках» Шатобриана, опубликованных в 1849 году, эти два слова стоят рядом в однои? и тои? же фразе, описывающеи? неприятности, с которыми автор столкнулся на вюртембергскои? таможне: «Вульгарность, эта современность таможен и паспортов». Будто судьба назначила этим двум словам быть вместе. Что же было до того? Были вульгарные люди, но не было вульгарности. И были современные люди, но не было современности. (…) Современность: слово, которое появляется и курсирует между Готье и Бодлером во Второи? Империи, в период чуть более десяти лет, между 1852 и 1863-м. И каждыи? раз оно предъявляется осторожно, с пониманием того, что представляешь своему языку чужака. Готье (1855): «Современность. Есть ли такое существительное? Чувство, которое оно выражает, настолько недавнее, что этого слова, скорее всего, нет в словаре». Бодлер (1863): «Он ищет чего-то такого, что нам позволено было бы назвать современностью, — так как нет лучшего слова, выражающего эту идею». Но что это была за идея, столь свежая и неявная, для выражения которои? не нашлось пока обозначения? Из чего была сделана современность? Злои? Жан Руссо тут же провозгласил, что современность состоит из женских тел и безделушек. Артур Стивенс, защищая Бодлера, впервые назвал поэта человеком, «которыи?, я думаю, изобрел само слово, современность». С помощью живописи и фривольности это слово ворвалось в словарь. И оно было обречено закрепиться там, разрастаясь, завоевывая — и опустошая — все новые области. Вскоре никто уже не помнил его скромно-фривольного начала. У Бодлера, однако, это слово так и осталось в клубах пудры и парфюма».

Обратим внимание на два обстоятельства. Первое: modernite появляется вместе со Второи? Империеи?, идеально совпадая по времени с развитием зрелои? марксистскои? теории. Там, где Готье хитрым ударом отправляет мяч современности на поле Бодлера, стоит и финальная точка «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта» Карла Маркса. Второе: для Бодлера, выковавшего это понятие, современность искусства — а он в данном случае пишет именно об искусстве — это когда в качестве его объекта избираются не «освященные овощи» пленэра, а бордели, парки, танцзалы и бульвары, то есть то, что существует сеи?час и в нынешнем виде относительно недавно появилось в городскои? жизни. Сам современныи? город с его пороками, непристои?ностью, доступными женщинами, окутанными душными клубами парфюма, есть воплощение modernite. Точно так же Маркс считал истиннои? революциеи? лишь ту, что мыслит себя частью cовременности и не рядится в «освященные древностью наряды».

Революция боится своеи? новизны, своеи? современности, боится себя именно как «революции».

Современность двои?ственна: она пытается возвести свою генеалогию к собственному прошлому и одновременно отрицает необходимость для себя генеалогии как таковои?. Художественныи? авангард XX века в своем начале еще сильнее обнажил эту двои?ственность: сбрасывая с корабля современности прошлое, он одновременно пытается нащупать предшественников, причем в самых случаи?ных и нелогичных, казалось бы, контекстах, за пределами самого механизма «близорукости». Современность не доверяет прошлому, даже своему собственному, но оказаться в ситуации «чистого настоящего» или даже «чистого будущего» боится. Отсюда попытки, к примеру, сюрреалистов составить список собственных великих — совершенно случаи?ных — предшественников. Все кончается не взрывом, но убии?ственнои? ирониеи? у Борхеса в эссе «Кафка и его предшественники» и его же мнимыми литературно-философскими родословными. Борьба с «кошмаром традиции? прошлых поколении?» через его отрицание и попытку установить над ним власть посредством произвольного точечного выбора своих предшественников кончается полнои? мистификациеи? прошлого, окончательным лишением его любого смысла, кроме, разве что, декоративного (как у того же Борхеса, а в худшем случае, как у его эпигонов типа Милорада Павича).

Тюрьма современности

Переходим к следующему вопросу: зачем революции, этому главному (наряду с прогрессом) изобретению современности, этот старыи? прикид? Ответ Маркса таков: до поры до времени революция стыдится (или даже боится) своего истинного содержания, пытаясь предложить себе и другим нечто более «благородное» и «законное» (что значит — укорененное в истории, в «традиции прошлых поколении?»). Иными словами, революция боится своеи? новизны, своеи? современности, боится себя именно как «революции». Первые революции обращаются к Древнеи? Греции и Древнему Риму, а вот последующие — собственно, к первым революциям. Оттого столь принципиально важны Вои?на за независимость США и Великая французская революция. Но дальше возникает следующии? вопрос. Почему Маркс считает, что в середине XIX века такое мышление постыдно и неподлинно? Ответ прост: поменялось само содержание революции. Буржуазные политические революции превращаются в социальные (с перспективои? чисто пролетарских). Так как после пролетарских ничего не будет и сама история (или «предыстория», как ее отчего-то называл Маркс) прекратится вместе с деи?ствием ее законов, то и новые революции должны искать свою силу и привлекательность в образе будущего, а не прошлого. Именно так можно прокомментировать пассаж:

«Социальная революция XIX века может черпать свою поэзию только из будущего, а не из прошлого. Она не может начать осуществлять свою собственную задачу прежде, чем она не покончит со всяким суеверным почитанием старины. Прежние революции нуждались в воспоминаниях о всемирно-исторических событиях прошлого, чтобы обмануть себя насчет своего собственного содержания. Революция XIX века должна предоставить мертвецам хоронить своих мертвых, чтобы уяснить себе собственное содержание. Там фраза была выше содержания, здесь содержание выше фразы».

© Eugene Atget

Тут, помимо прочего, любопытно использование слова «поэзия» применительно к «социальнои? революции». С однои? стороны, Маркс явно подменяет ключевое для современности, только обретающее нынешнии? свои? смысл понятие «идеология» — «поэзиеи?»; с другои? стороны, вместо слова «поэзия» современныи? человек поставил бы в эту фразу понятное для него слово «образ» или «имидж»: «Социальная революция XIX века может черпать материал для создания своего имиджа только из будущего, а не из прошлого», — так, видимо, выразился бы сегодняшнии? Маркс. Отметим также, что ведь само «будущее» есть всего лишь «образ», «имидж» — получается, что имидж настоящего сооружается из имиджа будущего, которыи?, безусловно, состоит из материалов настоящего. Круг замыкается, мы оказываемся в тои? же тюрьме современности.

Претерпеть современность, не более того

«Часть пролетариата пускается на доктринерские эксперименты, создание меновых банков и рабочих ассоциации? — другими словами, в такое движение, в котором он отказывается от мысли произвести переворот в старом мире, пользуясь совокупностью заложенных в самом старом мире могучих средств, а пытается осуществить свое освобождение за спинои? общества, частным путем, в пределах ограниченных условии? своего существования и потому неизбежно терпит неудачу. Пролетариат, по-видимому, не в состоянии ни обрести свое прежнее революционное величие в самом себе, ни почерпнуть новую энергию из вновь заключенных союзов, пока все классы, с которыми он боролся в июне, не будут так же повергнуты, как и он сам».

Классическии? марксизм вынужден признавать деи?ствие исторических законов, которые он сам же и сформулировал, однако он им не доверяет, он ими тяготится и использует их для их же отмены.

Конечно, ни пролетариат per se, ни его экономическое и любое иное состояние Маркса само по себе не интересует; он видит в пролетариате лишь агента сокрушительнои?, финальнои? революции, которая разрушит старыи? мир и остановит, окончит историю. Оттого совершенно неважно, пытается ли пролетариат улучшить свое положение здесь и сеи?час с помощью всевозможных касс взаимопомощи и прочего; наоборот, в каком-то смысле, чем хуже рабочим, тем быстрее им откроется неприкрытая истина эксплуатации и одновременно истина обреченности старого мира, тем скорее они нанесут удар в самую цель, не размениваясь на всякие мелочи, вроде Законодательного собрания, парламентскои? жизни вообще и т.д. Этот даже не прагматизм, а какои?-то энтузиастическии? макиавеллизм Маркс передал по наследству Ленину, которыи? положил его в основание своеи? политическои? стратегии и тактики. За разными смешными и несерьезными (с его точки зрения несерьезными, конечно) событиями, вроде свержения в 1848 году монархии Луи-Филиппа, Маркс видит конечную цель; любои? разговор о конкретнои? политическои?, социальнои?, экономическои?, культурнои? ситуации он ведет, имея в виду эту цель. Хищныи? уверенныи? взгляд фанатика-утописта, взгляд беспощадного хилиаста, взгляд инквизитора, взгляд гностика, которыи? в любом феномене видит арену Великои? Битвы Добра и Зла. Любопытно, что для Маркса история — несмотря на всю «тактическую полезность» в качестве материала для его историософских схем — есть безусловное Зло (отсюда его слова о «кошмаре традиции? прошлых поколении?»), Добро же заключается в прекращении деи?ствия законов истории. Классическии? марксизм вынужден признавать деи?ствие исторических законов, которые он сам же и сформулировал, однако он им не доверяет, он ими тяготится и использует их для их же отмены. Созданныи? из материала историзма, настаивающии? на историзме, классическии? марксизм признает его лишь как неизбежное зло, которое следует объяснить, использовать и — в итоге — прекратить.

В этом смысле идея пролетарскои? революции и грядущего коммунизма есть противоположность внешне очень на нее похожеи? идеи прогресса, этого другого изобретения (и важнеи?шего элемента) современности. Прогресс представляет собои? тотальное изменение современнои? жизни в лучшую сторону, но он не отменяет этои? жизни, ее основ. Можно даже представить себе некую органическую метафору, согласно которои? современность есть тот корень, из которого вырастет дерево прекрасного будущего. Ствол, ветки и листья совсем не похожи на корень, но все вместе — это одно, ведь без корня не было бы остального. Современность корня вырастает в дерево — и все дерево станет современностью. Коммунизм в классическом марксистском варианте видит в современности комбинацию безобразного больного корня и его выкорчевывателя; марксист объявляет выкорчевывателю его миссию, объясняя строение корня, согласно которому сам корень породил и своего убии?цу, и неизбежность своеи? окончательнои? гибели. Акт выкорчевывания корня делает выкорчевывателя свободным от корня — соответственно, от современности. В сущности, даже неважно, что будет в яме, оставшеи?ся от корня; оттого в революционном марксизме столь неясны контуры светлого будущего.

Поэтому не совсем верны расхожие представления об истинном отношении Маркса к (чуть ли не изобретеннои? им) дуальнои? схеме «прогрессивное» vs. «реакционное». Марксистскии? подход к прошлому и настоящему лишь отчасти укладывается в эту схему; границеи? ее влияния является как раз «крах старого мира». Исаи?я Берлин пишет о законах общественного развития, открытых Марксом: «Более того, эти законы определяют, что прогрессивно, а что реакционно, то есть что соответствует исконно присущим человеку целям, а что им противоречит». Это верно, но в определенным рамках. «Прогрессивное» хорошо лишь до предела старого общества, оно способствует прогрессу, которыи?, в понимании Маркса, противоречит идее прогресса, характернои? для современности, точнее — для буржуазного сознания. Марксистская «прогрессивность» — способность общественных (и прочих) явлении? подталкивать старыи? мир к его концу. И все. В этом смысле «революционныи?» и «прогрессивныи?» — разные вещи. «Прогрессивное» несознательно телеологически способствует неизбежному падению мира эксплуатации; революционное выкорчевывает этот мир, являясь прологом к миру новому, дивному. Оттого «прогрессивное» есть второи? сорт в отношении «революционного» — его можно только благожелательно терпеть до поры до времени, не более. Так, собственно говоря, и современность для Маркса (которыи? не знал самого понятия, но много сделал для становления и определения смысла этои? эпохи) — то, что революционеру стоит претерпеть, ведь иначе нельзя. Радикальныи? отказ от прошлого, в том числе и от прошлого внутри современности, — вот одна из главных задач истинного революционера.

Текст «Вечная современность: заметки на полях «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта»» также публиковался на сайте НЛО.

Источник: TheoryAndPractice.ru

Related Post

Top