You are here
Home > smart articles > «России нужно перейти от феодализма сразу к посткапитализму»: зачем объяснять экономику с помощью карты мира

«России нужно перейти от феодализма сразу к посткапитализму»: зачем объяснять экономику с помощью карты мира


Для того чтобы создать экономику знаний, недостаточно построить демократические институты, справедливые суды и свободную конкуренцию, считает профессор НИУ ВШЭ Михаил Мошиашвили. В интервью «Теориям и практикам» он рассказал, насколько развитие общества зависит от географии, почему индустриальная эпоха себя исчерпала и как это позволит России перескочить из феодализма в посткапитализм.

Михаил Мошиашвили

Работал в нескольких банках, руководил казначейством ЮКОСа сразу после приватизации, был топ-менеджером компаний «Илим Палп», «Deutsche Bank Россия» и «Росавиа», а также исполнительным директором инновационного центра «Сколково». Сейчас занимается консалтингом и ведет курс «Создание точек роста в пострентной экономике: отраслевые, социальные и личностные стратегии» в Высшей школе экономики.

— Почему вы стали заниматься теоретическими вопросами экономики? Вы же начинали с практики?

— У меня управленческий бэкграунд. Все, что я когда-либо делал, связано с переходом из состояния А в состояние B. Смысл курса — выявить опорные точки роста в ситуации, когда доход от природно-географических ресурсов перестает существовать или перестает содержать в себе премиальную рентную составляющую. Прикладная часть предваряется большим академическим введением, цель которого — показать экономико-антропологическую эволюцию: каким образом в экономике появляется тот тип человека, который в состоянии создавать стоимость экономики знаний.

— Какие страны совершили успешный переход от сырья к знаниям?

— Ни одна.

— Но это не мешает надеяться?

— Да, нужно погружаться глубже уровня дискуссий в духе «создайте институты, хорошие суды, свободную конкуренцию». Если вы внимательно посмотрите на карту, то обнаружите, что успешной не является ни одна экономика, которая не имеет морского побережья, сопоставимого с протяженностью территории.

— А как же половина Европы, хотя бы Австрия?

— Побережья морей или круглогодично судоходных рек. Две трети ВВП в мире создается в 100 милях от прибрежной зоны, а если добавите сюда бассейны круглогодично судоходных рек, то это уже около 90% ВВП.

— Там, где есть вода, все хорошо?

— Да. И когда люди сводят это к институциональным эффектам, они путают причину со следствием. Хорошие институты там, где исторически для элиты лучшим способом заработать была свобода торговли: купцы плавали по морям или рекам, источников дохода было так много, что создавать хорошие институты было очень выгодно. Вопреки утверждениям институциональных экономистов, эти хорошие институты появились не 100 лет назад. Они были уже в Древнем Риме: коллегиальный принцип принятия решений, принцип представительства (хотя и сословного) и справедливые суды. Не случайно там появилось право, к которому мы апеллируем и сейчас. Круг стран, которые мы считаем успешными, кардинально не поменялся. Разве что к ним достаточно недавно присоединилась Юго-Восточная Азия. И это не исключение — вся успешная Азия омывается морями.

Плохо там, где степи, пустыни, горы, пересеченная местность и очень далеко до моря. Либо как в Латинской Америке: моря вокруг, но местность внутри пересечена горами, и реки находятся в густых тропических зарослях, то есть они нерентабельны. Там, где складывается оживленная водная торговля, образуется высокая плотность населения и глубокий внутренний рынок. А там, где людей много, у них есть мотив генерировать стоимость разными способами. Важно, чтобы не просто было много стоимости, а чтобы было много типов ее генерации. Вот в Саудовской Аравии стоимости много, но тип ее один, и он примитивен, поэтому возникает высокая силовая токсичность среды.

— Что это значит?

— Стоимость не создается, а присваивается по праву сильного. Если ваше хозяйство примитивно, не надо надеяться на хорошие институты, ведь основной ресурс легче всего взять силой: человек локализован, он велик, но один. На языке исторической эволюции это называется феодальным строем. Его основной признак — отсутствие разницы между субъектностью физлица и юрлица. Когда говорят, что Путин — это Россия, это правильная и искренняя постановка вопроса. В Саудовской Аравии честно говорят, что нет государства и его интересов отдельно от королевской семьи. Во Франции тоже когда-то не было гражданства, было подданство короля, собственность короля, его отношения с вассалами. Тот, у кого есть сила, и является носителем двуединой субъектности — физлицо Людовик XIV и юрлицо «государство». «Государство — это я» не литературное преувеличение, а научный факт. У предпринимателя тоже нет субъектности как у юрлица или физлица. Он не может сказать, что долги не у него, а у его компании. Он пойдет в рабство, если не сможет расплатиться по долгам. У феодального строя нет принципа ограниченной ответственности — это уже признак индустриального общества. Феодальное общество сословно, и по отношению к нижним сословиям у вас неограниченные права, а по отношению к верхним — неограниченные обязательства.

Сила — ключевой фактор экономического развития и антропологии в целом. Человек, у которого формула успеха «быть сильнее», и тот, у кого формула «быть умнее», — противоположные архетипы. Первый — это степные кочевники, второй — городской архетип. У морского кочевника, промежуточного типа, формула успеха — «быть богаче».

«Если ваше хозяйство примитивно, не надо надеяться на хорошие институты, ведь основной ресурс легче всего взять силой. На языке исторической эволюции это называется феодальным строем»

— Объясните подробнее, как возникают и взаимодействуют эти архетипы.

— Наиболее успешные цивилизации представляют собой союз морского и городского архетипов. Вы наверняка встречали людей, которые мало интересуются тем, что у соседа, а хотят погрузиться в собственную профессию и знать о ней все на свете. Если им сказать, что сосед добился больших результатов, он даже не отреагирует. Его основной маркер — сделал ли он сам максимум. Он соревнуется сам с собой, его основной мотиватор — не деньги, а любопытство. Это инженеры, ученые. Это может быть и слесарь, который о своем деле знает все, как если бы это было искусством. Это городской архетип.

Морской архетип — конкурентно-предпринимательский. Предпринимательство начиналось с морской торговли. Купец сам выбирает порт для захода. Поэтому в портах всегда были хорошие институты. Помните «Венецианского купца» Шекспира? Там это доведено до гротеска. Суд всерьез рассматривает, отрезать ли кусок мяса на груди у купца, потому что он в купчей написал, что закладывает этот кусок мяса под свои вексельные обязательства. И суд готов вырезать кусок. Все плачут, но в Венеции верховенство права, и если кто-то из купцов вдруг узнает, что в Венеции верховенство договора, то суд лишится источника дохода. И только когда находится девушка, переодетая стряпчим, и находит правовые аргументы, чтобы не выполнять требования этого договора, все вздыхают с облегчением.

Когда есть и морской, и городской архетипы, то пока один зарабатывает, второй учится, учит и придумывает. Так рождаются феноменального масштаба цивилизации. У всех бывших ренессансных республик есть своя идентичность. Итальянцы до сих пор флорентийцы, венецианцы, римляне. Соединение морского архетипа с городским настолько сильно, что рождает самодостаточную цивилизацию. Поэтому мы до сих пор не понимаем, кто такие одесситы. Это феномен, который нельзя классифицировать.

Ганс Гольбейн Младший, «Портрет купца Георга Гиссе», фрагмент. 1532 год

Ренессансные города — это связка морского архетипа с городским. Ренессанс прошел в городах-республиках. Нет такого понятия, как протяженное ренессансное государство. Точка на карте — источник модерна, а протяженное пространство тяготеет к архаике. Протогосударство Ренессанса — это полис, университетский город. Человек экономики знаний появился не со Стивом Джобсом. Именно в Ренессанс сломалась концепция человека как пищевого конкурента и возник человек как источник стоимости. Ранее человек рассматривался как сосуд греха. В Ренессансе возникла (не секулярная, строго в лоне религии) идея, что человек — вершина творения, а все остальное сотворено ради него, и он несет ответственность за все для него сотворенное. Обратите внимание, что цивилизации настолько успешны, насколько они напрямую восприняли Ренессанс. Русская интеллигенция архетипически наследует Ренессансу потому, что тип бытования знания в доиндустриальную эпоху — это знание отвлеченное, предназначенное для Просвещения. Оно не предназначено для производственного освоения — знание становится прикладным только в индустриальном производстве. Там инженер встречается с рабочим.

— Вы имеете в виду не инженерную интеллигенцию, а какую-то более аристократичную и старую?

— Инженерная интеллигенция — это неустойчивое понятие. Один из моих основных постулатов — в том, что индустриальное производство случается только там, где есть морской архетип. Потому что конкурентоспособного массового производства вдали от моря быть не может.

Первая причина — низкая плотность населения: степной кочевник перемещается в поисках корма, и все степные цивилизации накочевывают гигантские просторы. Я поступал в вуз, когда география еще была профилирующим предметом для экономистов. В начале 90-х годов стандарты пересматривали наспех и ее отменили, потому что ни в Штатах, ни в Европе география не является центральным предметом. Только они не подумали, почему география так важна для нас. В Америке плотность населения сравнительно низкая, но система судоходных рек в Штатах длиннее всех остальных судоходных рек в мире, вместе взятых. Они могут позволить себе низкую плотность населения. Одно из самых больших заблуждений экономистов состоит в том, что глубина российского рынка отождествляется с численностью населения. Рынок — это пространство, в пределах которого доставка товара остается рентабельной. Если вы что-то производите в Штутгарте, граница вашего рынка — во Франции и Швейцарии. Плотность населения высокая, а логистическое плечо крохотное. В России фрагментация рынков очень глубока. Имеет смысл говорить о рынке Центральной России как о самом плотном — это примерно 32 млн человек населения. Есть еще рынков пять емкостью до 10 млн человек, даже 7 млн. Это очаг вокруг Петербурга, очаг на Северном Поволжье, очаг на Южном Поволжье. 50–60% населения живет в регионах с емкостью рынка в районе сотен тысяч человек. Эти населенные пункты настолько удалены от других, что если там что-то произведешь, то это никуда невозможно доставить. В Европе у города в 5 тысяч человек не может быть емкости рынка меньше десятков миллионов человек. В России, если в городе живут 100 тысяч человек, с высокой вероятностью это и есть его предельная емкость рынка. Это фактически существование в условиях натурального хозяйства. Поэтому у нас проблема и с себестоимостью, и с качеством. Большую часть русской истории производство формируется нулевой ценой труда — крепостное право, ГУЛАГ. Доходная часть тоже формируется искусственно — госзаказом. Несырьевое производство в России всегда сводилось к оборонке, сталелитейной промышленности и инфраструктурным проектам. Это все, что нельзя заменить импортом. Была Транссибирская магистраль, теперь мосты, стадионы, Сочи. Модель петровской индустриализации совпадает со сталинской по трем факторам: крепостной труд, западные технологии и госзаказ.

У Европы три дочки: североамериканская, латиноамериканская и в широком смысле слова русская цивилизация. При этом настоящие степные кочевники в ней — только ордынская Россия, Московия. Я не признаю адекватности национальных политических границ как легитимных единиц для научного анализа. Я считаю, что север России до сих пор обладает признаками морского архетипа и похож на ренессансные республики, еще с новгородских времен. А Урал, Сибирь и Дальний Восток с их старообрядческой наследственностью — общности европейского типа. Несмотря на удаленное географическое положение, там горизонтальная солидарность индивидов сильнее, чем их лояльность вертикали. А то, что мы привыкли называть Россией в узком смысле слова, это только ордынская Московия, у которой очень причудливые отношения с югом. Центр и юг — основа авторитарно-тоталитарных практик. Юг был хазарским каганатом, был половцами, печенегами, потом Ордой. И сперва Орда подчинила себе Московию, а потом наоборот. Симбиоз центра и юга дает очень высокую плотность населения, но поскольку оттуда же исходит силовая токсичность, он и подавляет все остальные начала в России. Но это не значит, что их нет.

По оценкам многих русских этнографов XIX века, старообрядческое население составляло треть населения России. Попробуйте вычесть национальные меньшинства — и получите русских, включая малороссов, белорусов, казаков. Вычтите треть оттуда и дайте припуск процентов пять на население Севера. И вы увидите, что архаика и модерн в России существуют примерно в равных пропорциях. И до сих пор любой опрос общественного мнения показывает, что устойчивых либеральных взглядов придерживается около трети населения. Конечно, накладывается то, что не все готовы признаться в этом, но любое глубокое исследование дает примерно один результат. Ответы на вопросы о частной собственности, главенстве права — это маркер либеральных взглядов трети населения. В этом плане показательны первые выборы в Госдуму в 90-х годах. Если просуммировать голоса за «Выбор России», «Яблоко», Демпартию Травкина, партию Шахрая (это плюс-минус все демократические партии), получится 40% в общей сложности. Конечно, было другое информационное поле. Но при относительно свободном выборе получаете такой расклад.

«Зазор между запросом городского архетипа и социальной реальностью кочевника вызывает к жизни феномен офисного планктона, который оформляет феодальные отношения так, будто они капиталистические»

— Перевешивает все равно архаика?

— Нельзя сразу перескочить в конец истории. На этом уровне вы видите 30–40% модернистского сообщества, во всяком случае с запросом на модерн. В России и Латинской Америке кочевник соединился с городским архетипом, есть интеллигенция и все, что вокруг нее. А кочевник при этом воспроизводит феодальные социальные отношения.

Капиталистический строй наступает, когда есть массовое индустриальное производство, которого у нас по определению быть не может. Нет такой силы, которая бы учредила в России капитализм. А городской архетип хочет жить в Европе, и все институты должны быть европейскими. Феодальные отношения должны выглядеть как отношения между независимыми хозяйствующими субъектами, право должно быть как в Европе, а при этом суть правоотношений — абсолютно как в Саудовской Аравии. Вы не можете без одобрения королевской семьи начать ни один бизнес. Только там вам это говорят открыто, а у нас нет. Зазор между запросом городского архетипа и социальной реальностью кочевника вызывает к жизни феномен офисного планктона. Он оформляет феодальные отношения так, будто они капиталистические. Капитализм в России бытует как институциональная культура, не как реальность, потому что его хотела бы видеть интеллигенция. Но наши представления не равны реальности, поэтому двоемыслие является нормой и у нас, и в Латинской Америке. Отсюда класс аудиторов, юристов, независимых директоров из лучших домов Лондона, потому что мы хотим относиться к себе как к лучшим домам Лондона.

— А как с точки зрения географии объяснить упадок Средиземноморья?

— Средиземноморье — слишком хорошее место, все туда хотят. По картам завоеваний всех империй за последние 2 тысячи лет видно, что основная цель — заключить Средиземное море внутрь своих владений. Так было у Римской империи, и четыре исламских халифата воевали за одно. И те, кто стоят не на Средиземном море, пытались закрыть туда входы. Вот почему Гибралтар — британская территория.

Это объясняет, почему христианская цивилизация в целом успешна, а исламская — нет. Они топтались на одном пятачке, и исламская цивилизация была значительно более прогрессивна. Но европейской цивилизации было куда отступать от Средиземного моря: север благоприятен, там моря, глубоководные реки, плодородные земли. А куда отступать исламской цивилизации? Или в Африку, в пустыни и плоскогорья, где нечего есть, или, что более разумно, стремиться к Междуречью на восток, там хотя бы Тигр и Евфрат. Исламская цивилизация архаизировалась и образовала страшные идеологические формы. Случись такой же процесс с христианской цивилизацией, там бы полыхали костры инквизиции и ИГИЛ был бы христианским. Дело в условиях бытования. В идентичных условиях с христианами ислам никому не мешает развиваться. Индонезия и Малайзия больше похожи на Тайвань, чем на Афганистан, а это мусульманские страны.

— А почему Китай стал успешным совсем недавно?

— Казалось бы, в Китае должен быть морской архетип, но он там не везде, потому что запад Китая — типичнейший степной кочевник: глубина побережья узкая, а страна уходит глубоко в материк. Основной экономический рост приходится на полосу побережья. Почему это случилось после войны? Исторически над морями в Азии главенствовала Япония, в том числе и над восточным берегом Китая. Япония создавала силовую токсичность и пыталась всех подавлять. До Второй мировой Япония была самой воюющей страной, она чувствовала себя Англией Азии. А ее ограничивали то англичане, то голландцы, потом американцы. Как только фактор силы Японии был передан под американское управление, силовая токсичность пропала и регион разморозился.

В случае с Китаем я разбираю еще и когнитивные особенности. Вся рисовая культура имеет гигантские архетипические последствия на протяжении тысячелетий. Рис требует простого монотонного и массового труда многих миллионов, что обеспечивает высокую рождаемость и огромный перекос в сторону мужчин: девочек выбраковывали. Это предопределило когнитивные особенности архетипа: человеку, который трудится много и примитивно, недоступно знание. Он может массовый продукт производить с максимальной синхронностью. Самые успешные азиатские страны полностью переходят на английский язык: Сингапур, где большинство китайцев, Гонконг, Тайвань, Корея. В компании Samsung запрещено говорить на корейском. Языковой фактор переключает рисовую наследственность. А вот в Японии очень тяжело с распространением знаний. Все их технологии — бесконечное улучшение свойств изделия. Почему они создают искусственный интеллект? Его несложно описать, там не нужны нейробиологические исследования. Сымитировать мозг европейского человека очень сложно, потому что он воспроизводит новые понятия с невероятной скоростью. А иероглифический мозг легко поддается описанию, его можно заменить машиной. Японские технологии совершенны на первый взгляд, но они практически никуда не тиражируются.

Император Цзяцзин на барже. 1538 год / Wikimedia Commons

— Чем обусловлен успех ОАЭ в исламском мире? Дело в положении?

— Это я называю осевшим степным кочевником. Количество корма по сравнению с едоками очень велико. Когда элита наедается и понимает, что корма ей всегда хватит, она начинает реинвестировать. В Эмиратах растут примитивные активы, строительство, финансовый сектор. Это не ренессансные отрасли: они не создают отличительную ценность, которую можно монетизировать, они не совершенствуют навыки человека, не усложняют его компетенции. Если городского архетипа изначально не было, он и не появится. Вот Эмираты попробовали создать свое «Сколково» — Масдар. Всем американским профессорам предлагали тупо умножить их зарплату на величину X и подписать трехлетний контракт. И через три года почти все они уехали обратно. Нужна экосистема, и даже самый выдающийся ученый не может себе позволить быть надолго вырванным из среды распространения знаний. Ценность импорта человеческого капитала в том, чтобы соединить его с местным капиталом, а в Эмиратах такого нет. Они воспринимают ученых как товар, который можно купить или продать.

При этом неправильно считать, что есть более глупые или умные архетипы. Да, не эволюционировавший степной кочевник — очень примитивное существо. Есть спокойный архетип — городской, потому что он возник в хороших кормовых местах. Остальные архетипы проходят эволюцию, и чем эволюция дольше, тем он сильнее, эффективнее и плодотворнее. Если степной кочевник достиг уровня, когда для него знания становятся основной ценностью, он становится сильнее всех, но ему пройти эту эволюцию сложнее.

В Штатах доминирует морской архетип, рынок хорошо связан реками. Лучший способ заработать — предпринимательство. Поэтому все классические экономические теории — о Штатах. Они даже применительно к континентальной Европе работают ограниченно. Там другие маркеры успешности, другой тип роста человека. Морской кочевник хорошо умеет продавать. Когнитивная особенность его в том, что он меняет впечатления постоянно и служит межкультурным коммуникатором, через него происходит трансфер культур. Даже в Силиконовой долине он будет возглавлять междисциплинарный центр.

Степной кочевник — это совсем другая сущность. Он всегда наблюдает, потому что на новом месте может тоже оказаться мало корма. У него самые сильные когнитивные способности, но он никогда не сможет произвести качественный товар. Он многостаночник: должен и роды уметь принять, и коня подковать. В любой крупной высокотехнологичной корпорации вам скажут, что если нужно сделать что-то уникальное, прорывное и в одном экземпляре, то это стоит поручить русскому, если серийное — кому угодно, только не русскому. Для экономики знаний нет более сильного архетипа, чем степной кочевник, но институты у них очень плохие, потому что там не было капитализма, не было индустриального производства и не будет. С помощью науки и образования степному кочевнику нужно сразу из феодализма перейти в экономику знаний.

— Как практически применить то, что вы преподаете своим студентам?

— Есть постулаты экономической теории, которые экономика знаний полностью отменяет. Например, концепция «риск-доходность». В знании ошибка создает дополнительную ценность, а в бизнесе — наоборот. Бизнесмену не легче от того, что он внес вклад в прогресс. В экономике знаний побеждает взгляд ученого, потому что индустриальная эпоха себя исчерпала. Индустриальная эпоха отличается высокой капиталоемкостью, создать производство — это самое узкое место. Экономика знаний некапиталоемкая. Гаджет, который сегодня стоит $300, умеет больше, чем гаджеты стоимостью $10 000 15 лет назад. Именно поэтому прекратили свое существование компании, которые казались вечными: Nokia, Sony Ericsson, Motorola. В экономике знаний нет гарантий, что соседний мозг не придумает что-нибудь получше. Ни один бренд нельзя рассматривать как данность. Физлицо важнее, чем юрлицо: важнее человек, а не место его работы. Поэтому подход ученого к технологической ошибке побеждает: инвестиция в знание — это не форма зарабатывания доходности, а форма создания общественного блага. В экономике знаний стоимость может падать, а ценность — расти, то есть можно за меньшие деньги получать большую ценность. Экономическая теория индустриального общества плывет, потому что в ней плывут фундаментальные категории.

Как выработать формулу успеха той или иной страны? Не институты создают рост, а тип роста создает институты. Когда знание растет, растет и его ценность, а фактор силы теряет привлекательность. Единственный тип прорывных реформ в России — в сфере образования, университетских технологических экосистем и роли городов. Соотношение архаики и модерна в России никак не хуже, чем в Штатах, что и показали последние выборы. Трамп и Клинтон — это две архаики, а модерн в лице Сандерса быстро сошел с гонки. Не потому, что он в меньшинстве, а потому, что у него все хорошо. А сражались финансовый капитал (Клинтон) и массовое производство, у которых все плохо. Оставалось только выяснить, у кого хуже.

«Когда есть и морской, и городской архетипы, то пока один зарабатывает, второй учится, учит и придумывает. Так рождаются феноменального масштаба цивилизации»

России нужен инструмент перехода в постиндустриальное состояние. Институты появятся тогда, когда основная стоимость переместится в университетские экосистемы. А они появляются в городах-полисах. Университет должен стать основным градообразующим предприятием. Экономика знаний позволяет монетизировать интеллектуальный продукт напрямую, без производства и доставки. В экономике знаний зарабатывает не тот, кто продукт производит, а тот, кто его придумывает и разрабатывает. Производство можно и в Азии заказать, это недорого. Но перескочить из феодализма сразу в посткапитализм можно, только если у тебя есть городской архетип. То есть на Ближнем Востоке это невозможно (во всяком случае, в обозримом будущем) за отсутствием опорного архетипа, а в России — да.

Более того, каждый может определить свой архетип и выбирать личный путь к успеху. Если вы любите копаться в одном предмете и узнавать все его детали, то вы городской архетип, углубляйтесь в профессию. Вы морской кочевник, если умеете хорошо продать, если можете из любого изобретения или предмета сделать продукт, который будет хорошо выглядеть, если можете собрать команду, полагаясь на ее компетенции и не подавляя их. Занимайтесь предпринимательством. А степных кочевников у нас подавляющее большинство. Когда вам интересно все и ничего конкретного, когда вы не можете сосредоточиться, когда возникают идеи по преобразованию чего-то глобального, а на следующий день не можете вспомнить, что придумали, — вы чего-нибудь добьетесь, только если смените ряд занятий. Степному кочевнику нужно иметь возможность сопоставлять несколько предметов — тогда он понимает все обо всем.

Источник: TheoryAndPractice.ru

Related Post

Top