You are here
Home > smart articles > Молодые ученые: историк Александр Резник о троцкизме, своих книгах и столетии революции

Молодые ученые: историк Александр Резник о троцкизме, своих книгах и столетии революции


В феврале в издательстве Европейского университета в Санкт-Петербурге вышла книга «Троцкий и товарищи: левая оппозиция и политическая культура РКП (б), 1923–1924 годы». Ее автор, историк Александр Резник, рассказал «Теориям и практикам», как он стал изучать левую оппозицию партии большевиков и почему троцкизм — это всего лишь политический конструкт, а также поделился мнением, как стоит отметить столетие революций и почему сейчас нельзя проводить аналогии с 1917 годом.

Где учился и работал: Окончил специалитет по профилю «История» в Пермском государственном университете (2009), потом магистратуру и негосударственную программу аспирантского уровня факультета истории ЕУСПб (2012), защитил кандидатскую диссертацию в Санкт-Петербургском институте истории РАН. В 2012–2016 годах был научным сотрудником Центра сравнительных исторических и политических исследований ПГНИУ. Сейчас проходит постдокторантуру Базельского университета в Швейцарии.

Что исследует: Диссертация по истории так называемой троцкистской оппозиции в партии большевиков в 1923–1924 годах. Сейчас работает над исследовательским проектом, посвященным политическому культу Троцкого в годы Гражданской войны.

Интерес к теме у меня вызвали политические дискуссии, которые вели пермские левые активисты и в которых я когда-то участвовал. Левые в 2000-х годах играли важную роль в формирующемся низовом политическом движении в моем городе. Мы дискутировали в интернете и встречались вживую. Спорили в основном условные троцкисты, анархисты и сталинисты. Я входил в троцкистскую группу, но потом вышел из нее из-за разногласий с участниками. Это были не академические споры — активисты ставили в центр внимания вопрос об альтернативах тому, что произошло с партией большевиков в дальнейшем.

Когда я поступил в Пермский государственный университет, то первым делом вместе с товарищами создал независимый профсоюз «Студенческая солидарность». Активистам и активисткам профсоюза все эти вопросы истории оппозиции были не так интересны, да я и сам поначалу тяготел больше к политической философии. Но вскоре начал серьезнее заниматься своей темой, написал по ней курсовые. В московские архивы я впервые съездил только на пятом курсе, работая над дипломом. Тогда же основательно изучил историю оппозиции по пермским документам. Постепенно я понял, что больше тяготею к академической жизни, нежели к профессиональной общественно-политической деятельности.

Я занимался своей темой по большей части самостоятельно: в моем университете не было ни профессора, который бы меня наставлял, ни студентов, которые занимались бы чем-то подобным. Это объясняется просто: во времена перестройки к истории внутрипартийных оппозиций был большой интерес, но потом тему начали воспринимать как какую-то советскую дисциплину вроде истории КПСС. Даже сейчас многие относятся к ней неоднозначно. Когда я поступил в магистратуру ЕУСПб, меня взял к себе Борис Иванович Колоницкий. Ему показалась более интересной даже не сама оппозиция, а фигура ее лидера, Троцкого. Под руководством Колоницкого я написал диссертацию, которая и легла в основу моей книги.

Диссертацию я писал сразу в двух заведениях: в Европейском университете и в Санкт-Петербургском институте истории РАН, в последнем я и защитился (в ЕУ тогда не было государственной аспирантуры, а диссовета там нет до сих пор). У меня был интересный аспирантский опыт: Институт истории — это такое традиционное учреждение, консервативное, и я наблюдал за его жизнью на контрасте с происходящим в ЕУСПб. Все это стало для меня большим преимуществом, так как я познакомился с разными академическими культурами: традиционной рановской, прогрессивной петербургской, а позже еще и международной. Такие сочетания исторических оптик полезны, они расширяют взгляд на предмет исследования.

The NEP Era: Soviet Russia, 1921–1928

Я не разделяю позитивистского представления о неангажированном «объективном» исследователе. Каждый живой человек ангажирован в том смысле, в котором это сформулировал еще Жан-Поль Сартр в отношении интеллектуалов. Они существуют не в безвоздушном пространстве, я не верю в мангеймовских «свободно парящих интеллектуалов». Мы все живем в определенных идеологических рамках и как историки всегда отвечаем на более широкие, чем наша конкретная тема, вопросы. Мы несем ответственность перед обществом за то, что говорим. Конечно, я считаю, что никто в здравом уме не должен стремиться к тому, чтобы писать «партийную», ангажированную историю. Я говорю о другом. С опорой на свои исследования можно и нужно обсуждать современные проблемы.

Например, сейчас в публицистике и соцсетях обсуждают вопрос о том, как отмечать столетие революции 1917 года. Безусловно, нужны какие-то публичные мероприятия, дискуссии. Но начать надо с другого: перестать осовременивать политическую жизнь 1917 года. Мое мнение может показаться странным для марксиста, но мы должны перестать пугать революцией или, наоборот, ждать, что случившееся сто лет назад повторится, мы должны отказаться от грубых сравнений и понимать инаковость исторического контекста. Не нужно размышлять в категориях «люди всегда одинаковые»: люди всегда действуют в рамках конкретных обстоятельств. В юбилейных мероприятиях и дискуссиях важно трезво взглянуть на события столетней давности и в первую очередь с точки зрения специалистов, а не отдавать все на откуп властям и бизнесу. Сейчас важны скорее не какие-то популярные проекты вроде «1917. Свободная история», а именно профессиональная дискуссия, противодействие мифам о революции, особенно ксенофобским и конспирологическим. Для этого сейчас в России делают очень мало. Государство дает какие-то деньги, в первую очередь на публикацию книг, но эти книжки выйдут тиражом в тысячу экземпляров, их никто не заметит, да и стоить они будут недешево.

Еще один недостаток проекта Михаила Зыгаря про 1917 год — это то, что в нем оказались потеряны рядовые творцы революции. Есть такая советская формула, которая старшему поколению набила оскомину, так как им это постоянно транслировали в пропаганде, — о роли масс в событиях 1917 года. На самом деле в ней содержится правда: мы действительно теряем из виду обычных рабочих и работниц, солдат, крестьян и обывателей, фигурки которых растворяются на фоне неких «творцов» истории. Есть ощущение, что в России 2017 года интеллектуальная культура времен эпохи Просвещения: бал правят «великие личности». А как же социальная история? Или культурная история?

В своей книге, которая выйдет в марте, я пишу о левой оппозиции в РКП (б) в 1923–1924 годах. И самое интересное, что оппозиция эта на самом деле не была троцкистской, хотя ее принято так называть. Троцкизм — это политический конструкт. Кроме Троцкого как центральной фигуры, там было много деятелей, в том числе с куда более левым уклоном. Оппозиция была сложным политическим телом, коалицией, и это говорит о наличии реальной политики в советской управленческой системе. Я имею в виду такие политические практики, как борьба за голоса на выборах, использование определенных демократических механизмов, дискуссии с участием разных людей. Символический конец этих практик можно увидеть в момент, когда одна из сторон стала использовать тайную политическую полицию. В конце 1923 года за оппозиционными членами партии стала осуществляться слежка силами ОГПУ, ее курировал Дзержинский, активный сторонник фракции Сталина, Каменева и Зиновьева. Это было поворотное событие, потому что одна сторона нарушила правила игры, согласно которым оппозиционер — это по-прежнему твой однопартиец, союзник.

В своей книге я пишу, кроме всего прочего, о том, как происходило формирование воображаемой картографии оппозиции посредством компоновки информации на газетных листах «Правды», какие приемы использовались для убеждения читателей в ничтожном уровне поддержки оппозиции. Изначально мне очень помогла методологическая статья историка Беньямина Шенка, опубликованная на русском в 2001 году. В статье повествуется о том, что такое «ментальные карты» и какую роль они играют в истории. Совсем недавно в издательстве «Новое литературное обозрение» вышла новая книга Шенка «Поезд в современность», в которой он демонстрирует потенциал этого понятия для социальной и культурной истории.

? / ?

Недавно была опубликована другая книга, в которой я выступаю как научный редактор и автор комментариев к текстам, посвященным образу Троцкого в культурной памяти России. Эта антология вышла в издательстве РХГА в рамках серии «Pro et contra» — она включает разные тексты, написанные в основном в первой половине XX века. В книге собрана публицистика, воспоминания, пропагандистские материалы, художественные произведения, посвященные Троцкому. Отношение большинства авторов к Троцкому негативное, так что меня сложно заподозрить в пристрастности. Впрочем, во введении я стараюсь объяснить, как сложился такой образ Троцкого. Подчас он выступает своего рода демоном революции, даже его внешность описывается как демоническая. Проблематика политики памяти мне интересна, и я рад, что две книги вышли почти одновременно: получилась такая перекличка разных жанров.

В настоящий момент я постдок на кафедре восточноевропейской истории Университета Базеля в Швейцарии. Я приехал сюда, чтобы расширить теоретико-методологический горизонт, поучиться у Беньямина Шенка, которого уже упоминал. Кафедра, которую возглавляет Шенк, очень сильная, с замечательными исследователями. То же можно сказать и о здешнем «Славянском семинаре», готовящем бакалавров с очень хорошим знанием русского языка и культуры. Базель — интернациональный город, здесь очень интересная культурная среда, и это один из лучших вариантов академической мобильности.

Мой новый исследовательский проект я придумал на основе результатов исследования левой оппозиции 1920-х годов. Он посвящен политическому культу Троцкого в годы Гражданской войны в России. Существует множество исследований культа Ленина. В этом году Борис Колоницкий опубликует свою большую книгу о культе Керенского. Не так давно вышла книга Яна Плампера про культ Сталина. Вокруг Троцкого тоже создавался политический культ, причем это происходило в очень сложных условиях: он занимал руководящие посты в Красной армии и партии, хотя сам не имел военного опыта, был новичком среди большевиков. Еврейское происхождение Троцкого, конечно, играло свою роль. Наконец, он не имел амбиций Бонапарта. Тем не менее он пользовался поддержкой, и для понимания политической культуры эпохи войн и революций очень важно проанализировать причины и особенности такой поддержки. О них написано удивительно мало, и своим исследованием я пытаюсь заполнить эту брешь. Надеюсь написать об этом большую и детальную книгу.

Источник: TheoryAndPractice.ru

Related Post

Top